Новинки изданий, коллекций    



05.07.2013  Праздник праздников и торжество торжеств!

В июле выходит в свет первое издание из новой серии — «Пасха: Сборник очерков и рассказов русских писателей».

Иллюстрация, «Пасха. Сборник очерков и рассказов русских писателей»Светлому празднику весны, пробуждения, великого христианского торжества посвящен новый коллекционный подарочный сборник «Пасха» издательства «Альфарет». Книга познакомит Вас с пасхальными традициями православной России, особенностями празднования Великого дня, как в столице, так и в губерниях нашей страны, а также c рассказами паломников о Святой земле, местах, которые дороги каждому христианину. Кроме того, в сборнике собрана коллекция пасхальных очерков и рассказов русских писателей XIX века, весьма популярных в дореволюционное время и, к сожалению, забытых в наши дни. Очерк «Светлое Христово Воскресение» мы предлагаем вашему вниманию.


Светлое Христово Воскресение

Через час возглас «Христос воскрес!» из уст польется… Над городом стояло как бы зарево далекого пожара. Это было отражение бесчисленных огней зажегшейся иллюминации.
    На Невском и Большой Морской блестели газовые звезды, мелькали синеватыми или желтыми огоньками кокарды, ветки и другие фигуры; на прочих же улицах, прямо на панелях, стояли шкалики, кое-где горшки со смолой, а иногда и продранные резиновые галоши, поставленные на тумбу, жарко пылали, далеко распространяя удушливую копоть и дым. Петербург всегда за несколько дней или недель до Пасхи очищает свои улицы от грязно-бурого снега, от этих рытвин, ям и луж, делающих крайне затруднительным езду и в санях, и на колесах: праздничное настроение жителей более гармонирует с весенним видом столицы. Так и теперь: город сбросил с себя свою истрепанную и загрязненную за зиму одежду и явился помолодевшим, свежим и веселым. По мостовым с непривычным для уха шумом и треском катились кареты и трясучие дрожки извозчиков; по тротуарам двигалась в ту и другую сторону принарядившаяся толпа. Все спешили в церкви, — в нашей столице их немного, — и, чтобы попасть к заутрени, нужно отправиться туда далеко до двенадцати часов, иначе вам придется молиться на улице. На Исаакиевском соборе, по четырем углам его, стояли огромные, как жертвенники, факелы. Колыхавшиеся то длинные, то короткие языки их заливали своим красноватым и неровным светом только золотые купола и их гранитные колонны: вся же нижняя тяжелая масса собора погружена была, как казалось, в еще большую темноту, скрывавшую эти вечные стропила с их лестницами и придававшую всему храму величаво-грандиозный и мрачный характер. Вокруг собора, на паперти, стояли толпы народа, не поместившегося внутри его. Вновь приходящие ухитрялись как-то протискиваться в двери, но пробраться далее десяти шагов от входа им не удавалось: сплошная масса людей, едва могущих поднять руку, чтобы перекреститься, делала это вполне невозможным; но натиск, который производили входящие, подымал внутри храма как бы волну, идущую по головам молящихся.
    Полюбовавшись этим живым морем и крайне довольный, что у меня есть билет для входа в церковь при первой классической гимназии, я направился туда. Когда я подъезжал к Владимирскому проспекту, до ушей моих донесся густой и мягкий гул первого удара колокола на Исаакиевском соборе; через несколько секунд раздался второй удар, заставивший откликнуться колокола всех церквей и соборов Петербурга, — и разлился по городу радостный звон. На Владимирской площади мы остановились и слезли с дрожек, так как из церкви выходили с хоругвями и образами. Молящиеся со свечами в руках образовали длинный хвост, сопровождавший плащаницу, и направились вокруг собора.
    По окончании крестного хода я пошел к своему извозчику; взгляд мой невольно упал на ярко освещенное окно второго этажа. Двое детей — мальчик и девочка, — опершись на подоконник, пристально смотрели через стекло на собор и все, что происходило вокруг него.
    «А вы недурно устроились, милые ребятки, — подумалось мне, — вам, правда, одним там несколько скучно, но погодите немножко: сейчас все придут домой…»
    Извозчик погнал свою маленькую чухонскую лошадку. Но мысль моя не хотела так скоро расстаться с детьми: их серьезные мордочки заставили меня вспомнить далекое и невозвратное детство.
    В маленькой кухне маленького домика в маленьком городке стоит мальчик, но уже не с маленькой, а с большой головой и толстыми здоровыми щеками.
    — Матрена, а Матрена! — обращается он к толстой кухарке, занятой очисткой миндаля.
    — Ну, что тебе? — строго спрашивает она.
    — Дай мне почистить миндаль.
    — Ну да, это в рот-то?
    Но добрая Матрена все-таки насыпает большую кучку миндаля перед своим любимцем.
    Мальчик принимается за очистку и первую же миндалинку кладет в рот.
    — Ах, ты, бесстыжий! — смеясь замечает старуха. — Ты хоть бы с третьей начал, а то прямо с первой!
    Мальчик смеется и краснеет.
    Горничная приносит с погреба пасхи. Матрена решается попробовать их.
    — Прости, Господи, согрешение мое! — говорит она и берет губами с кончика ложки маленький кусочек пасхи, затем, размяв его на языке, она старательно отплевывается, чтобы не оскоромиться.
    Маленький и хитрый лакомка пользуется удобным моментом, загребает целую ложку и кладет в рот.
    — Ах, как вкусно! — невольно вырывается из его полного рта.
    — Как? Ты уже поспел, пострел ты этакий? Выплюнь, выплюнь сейчас! — сердится кухарка и трясет его голову.
    Но уже все проглочено. Раздосадованная старуха выгоняет своего любимца из кухни, но он и сам, окончательно сконфуженный, спешит удалиться оттуда. На дороге его встречает мама.
    — Ты опять был в кухне, Миша? Опять наелся чего-нибудь?
    — Только маленький кусочек пасочки, мамулька, совсем маленький, вот такой! — показывает он на кончик мизинца. — Ну, разве можно оскоромиться таким маленьким кусочком? — наивно спрашивает он и, как котенок, прижимается к матери.
    — Ах ты, шалун, шалун! — смеется мама и ласковой и нежной рукой проводит по волосам своего сынишки…
    Но вот наступил желанный день. Нет еще семи часов утра, как мальчик просыпается. Солнце заливает своими лучами его маленькую комнату. Старая няня кладет к образам просфору, принесенную ею от ранней обедни…
    — Няня, мама уже встала? — тревожно спрашивает он.
    Няня быстро оборачивается к нему.
    — Ты уже проснулся? Раненько, голубчик: все еще спят.
    — Ну, Христос воскрес! — говорит она, обнимая Мишу и целуя.
   — Христос воскрес! — отвечает он ей и крепко-крепко прижимается к ее добрым морщинистым губам.
    — Вот тебе яичко, сама красила…
    — Ах, какое хорошенькое, точно каменное… пестренькое…
    И снова начинается целование.
    — Поскорей, няня, нужно одеваться! В столовой все уже накрыто?
    — Поспеешь еще, папа не велел тебя пускать туда.
    — Ну вот, как же это, Господи?! А мне так нужно посмотреть!
    — Что же тебе там нужно посмотреть? Не бойсь, все будет в порядке… — шутит няня.
    — Да я не об этом… А так хочется посмотреть… В щелочку можно?
    — Ну, в щелочку можно, уж разве одним глазком…
    Начинается быстрое одевание…
    Весело, невообразимо весело проводит Миша этот день. Где он не был сегодня? И на балаганах, и на колокольне, катался и на каруселях, и на качелях, накупил пряников, орехов и леденцов. В балаганах он видел какого-то королевича в истрепанном и истасканном платье, с полинявшим позументом, — но для Миши это был настоящий королевич: в царском происхождении его он не сомневался, ведь об этом так ярко свидетельствовала его роскошная блестящая одежда. И когда этот королевич махнул своей волшебной палочкой, все его враги ничего не могли видеть, и Мише казалось одно мгновение, что и он ничего не видит…
    О, милое, наивное детство, о, свежесть и беззаботность, куда вы умчались?
    Я поднялся по лестнице гимназии и прошел узким и длинным коридором в большую залу, всю украшенную чем-то вроде маленьких хоругвей, трудно было пройти дальше, через физический кабинет, в церковь, да и встретилось столько знакомых, что я так и простоял до конца заутрени в этой зале. Хорошо и свободно в этой зале. Мужчины во фраках и мундирах с золотым шитьем и орденами стояли возле дам, немало приложивших свои старания и вкуса к своим изящным костюмам, и иногда обменивались полушепотом коротких замечаний. Особенно хороши были барышни в белых кашемировых и шелковых платьях.
    А вот и она! Господи, как она сегодня хороша! Маленькая стройная фигурка, ловко обтянутая узким корсажем белого шелка, красиво вырисовывалась на темном платье ее тетки; эта белизна костюма резко оттеняла ее темные, почти черные волосы и смуглый румянец на щеках; большие задумчивые глаза рассеянно смотрели на впереди стоящих. Она взглянула в мою сторону, и лишняя искра, блеснувшая из-под быстро опущенных ресниц, показала мне, что я замечен. Когда же я познакомлюсь? Как я завидую этому господину, с «роскошной шевелюрой», постоянно торчащему возле нее!
    — Михаил Николаевич, вы ведь к нам разговляться, как обещали? — обратился ко мне один мой хороший знакомый. — Мы уезжаем сейчас…
    Пришлось проводить его жену и дочь до кареты. Ни одного извозчика не было на улице — всех разобрали выходящие из церкви. Я пошел пешком.
    — Христос воскрес! — вдруг обратился ко мне несколько подгулявший уже рабочий.
   — Воистину воскрес! — ответил я, и мы степенно, как это всегда делает простой народ, троекратно облобызались.
    — Ты хороший барин, — серьезно и добро заметил мне рабочий.
    — И ты хороший! — с невольным увлечением произнес я.
    Да и как в такой день, день воскресения Христа, не чувствовать прилива братской любви ко всем людям, не желать сказать всякому встречному-поперечному доброе словцо!
    Христос воскрес, читатель!

 


 

© Издательство «Альфарет», 2007-2019. Все права защищены.