Новинки изданий, коллекций    



04.12.2013  Звезда спасения зажглась!

В издательстве «Альфарет» вышло в свет очередное издание из серии «Великие праздники» — «Рождество: Сборник произведений русских и европейских писателей».

Рождество: Сборник произведений русских и европейских писателейПроизведения, вошедшие в сборник, рисуют образ великого праздника Рождества Христова, объединяя эпохи, страны и религиозные учения: от старинных обычаев на Руси и в Европе до традиций начала XX века. Сборник составлен из малоизвестных произведений русских и зарубежных писателей, публиковавшихся в популярных дореволюционных периодических изданиях.
В рассказах и очерках, некогда весьма популярных среди русской читающей публики, а сегодня практически забытых, вы найдете описания народных обычаев и исторические зарисовки, картины городской жизни и поэтические фантазии. А пронзительные лирические строки — не столько приветствие Спасителя, сколько горький плач по обездоленным — вызовут светлую печаль и ясную веру в утверждение истины.
Рассказ «Приемыш» мы предлагаем вашему вниманию.


Приемыш

Рождественский рассказ Франсуа Коппе

Лет двадцать уже Жан Виньоль пишет романы-фельетоны для популярных журналов, в которых, как водится, только и речи, что об убийствах и о детях, подмененных другими в самой колыбели. Право, он не уступает своим соперникам по этой специальности. Если когда-нибудь вам придется опасно захворать — чего Боже сохрани! — и если вы не будете знать, чем наполнить скучные часы медленного выздоровления, читайте «Менильмонтанские тайны», в которых не менее двадцати пяти тысяч строк. В них вы найдете все обычные приправы этой литературной стряпни.
Жан Виньоль прекрасно знал свое ремесло.
Однако бедняку не везло: он с трудом помещал свое «писание» и бедствовал. Вот подите! Во-первых, просто неудача, а во-вторых, он был из скромных, из робких, не умел пробивать себе дорогу локтями по-американски.
Понятно, что его литературное поприще началось не с фельетонных романов. В глубине ящика его стола, без надежды когда-либо увидеть свет, у него хранились два произведения его юности, написанные в то время, когда у него еще были все волосы и честолюбие великого искусства. Первым был рукописный томик элегий «Цветы яда», в которых поэт жаловался на неверность какой-то молодой особы под романтическим псевдонимом Фраложетта. Он сравнивал ее со всеми знаменитыми героинями любви, начиная от самой отдаленной древности и до наших дней, а на самом деле непостоянная девица носила имя Агата и была на побегушках у цветочницы. Вторая рукопись, более обширная, была ужасной средневековой драмой под кровавым заглавием «Живодеры», действующие лица которой в высоких шапках и остроконечных башмаках с бесконечными тирадами прокалывали друг друга насквозь, держа шпаги в обеих руках.
К несчастью, драмы в стихах не питательны, а ядовитые цветы не могут даже служить к салату, как капуцины. Приходилось жить в Бельвиле, в крошечной квартирке в пятом этаже: так и жил Жан Виньоль с матерью, скрюченной ревматизмом и стонавшей с утра до вечера.
Чтобы что-нибудь заработать — о! хоть малость, — поэт сделался романистом, почти так, как неудачник-живописец делается фотографом.
Покорный и кроткий, он помирился с ремеслом, приложил к нему все старания, но — увы! — без большого успеха. Оно и справедливо: у него не хватало убеждения, искренности, он недостаточно серьезно был проникнут ни своими маркизами, отец-столяр которых был казнен, ни своими герцогами, которые гуляли по трущобам в дорогих мехах и белых галстуках.
Главный редактор «Маленького пролетария», в котором Жан Виньоль печатал свои снотворные рассказы, с резкою откровенностью говорил ему: «Чувствуется, мой милый, что вы сами в них не верите», — и платил ему всего два су за строчку. Бедняк знал, что он выше своей грубой работы, страдал и часто глубоко вздыхал. Что станешь делать? Такова его судьба, и чтобы кое-как кормиться, он изощрялся, выдумывая самые невозможные приключения.
Раз, например, он задолжал за два срока за квартиру, и у него все было бы описано, если бы в последнюю минуту редактор «Маленького пролетария» не дал ему денег авансом, придя в восторг от начала его нового романа.
Пока была жива мать, Жан Виньоль, образец сыновней любви, довольно сносно переносил эту жизнь. Но вот уж два года, как он один на свете: без родных, без друзей, с привычками домоседа он страшно скучал в своем пятом этаже Бельвиля.
В настоящее время это был человек лет сорока семи, небольшого роста, с отрастающим брюшком, большою черною бородой, нос — как у Сократа, добродушные глаза и на черепе цвета свежесбитого масла — вихор, как у святого Петра. Не пользуясь хорошим здоровьем и исправным желудком, он даже должен был отказать себе в удовольствии курить. Никогда обычные действующие лица его вымыслов, все эти марионетки его мелодраматической галиматьи, не казались ему столь ничтожными. Положительно, несчастному опротивело его ремесло.
— Какая тоска! — говорил он себе вечером накануне Рождества, взбираясь медленно на свой пятый этаж: у него уже начиналась одышка. — Какая тоска! Они опять в редакции находят, что в моем последнем рассказе «Мазас и компания» мало убийств. Придется опять воскресить моего каторжника Буф-Тужура, которого я неделю тому назад сбросил с Эйфелевой башни, надо опять доставить ему новые жертвы… И после этой любезности они все-таки не дадут мне двадцати сантимов за строчку… Ах! Собачья жизнь!
По возвращении домой — новые мелкие неприятности. Бросив печальный взгляд на подставку для трубок, как султан, отказавшийся от гарема, Жан Виньоль вдруг заметил, что его кокс, который он заботливо прикрыл золой перед уходом, совсем погас. Пришлось выпачкать руки сажей, разводя огонь. Дворничиха утром дурно заправила лампу — надо было переменить фитиль. Тогда он только заметил, что у него в коробке «шведских» всего две спички.
— Черт побери! — воскликнул он. — Хорош я буду, если огонь и лампа опять потухнут! А придется проработать всю ночь, воскрешая этого каторжника… Славный канун Рождества, нечего сказать!.. А спускаться и опять подниматься пять этажей из-за спичек… Не тут-то было! Пойду лучше попрошу несколько спичек у соседки.
Соседкой его была бабушка Матье, бедная старуха, дочь которой, недавно брошенная мужем, умерла в родах в июле. Ребенку было пять месяцев. Бабушка, работавшая на машинке, воспитывала его на рожке. Горькая нужда в их конуре. Добрый романист иногда в нее заглядывал и, хоть у самого было немного, оставлял в ней монету в сто су.
Тук-тук…
— Добрый вечер, бабушка Матье, дайте мне несколько спичек.
Но вдруг, изумленный, он остановился на пороге. При свете огарка на корточках старуха свертывала и связывала свой единственный матрац. Подле старой красной деревянной кровати, на которой лежал только соломенник, в плетеной корзинке спал ребенок.
— Гм! Что это вы делаете, бабушка Матье?
— Сами видите, господин Виньоль, — отвечала старуха со слезами. — Вот отнесу в частный ломбард: торопиться надо, в восемь часов запирают… Все — десять франков дадут… Шерсть-то хорошая, посмотрите…
— Как! Единственный ваш матрац!
— Нужда… Подумайте, моя младшая сестра, тоже вдова, та, которая живет в Лиле и ходит поденно, опять слегла, а в больницу не принимают, говорят, хроническая болезнь… Надо ей хоть немного помочь. Она ко мне всегда была хороша… Посплю несколько дней на соломе, жива буду… А потом, как получу за две недели, надеюсь выкупить. Вот малютка меня беспокоит. Час пройдет, пока я схожу в ломбард и к больной. Обыкновенно я его поручаю привратнице, она добрая женщина… Да сегодня, вы видели, у них семейный ужин, канун Рождества, они там у себя песни поют за угощеньем… Уж не знаю, что делать с крошкой!
Да здравствуют бедняки! Добрые глаза Жана Виньоля были полны слез.
— Не будет этого, бабушка Матье!.. Оставьте вашу постель. У меня есть еще пятнадцать франков. Вот вам десять… Бегите к сестре… А мальчугана отнесите ко мне. Он так сладко спит и не помешает мне работать… Ну а если он станет плакать, так уж не бог знает, как трудно покачать его и напоить.
Велика была радость старухи: «Ах, добрый мой, милый господин Виньоль!»
И мигом устраивают колыбельку подле стола романиста, а бабушка Матье бежит, бормоча благословения. Оставшись один с ребенком, писатель смеется потихоньку в свою длинную бороду: «Славно! Вот я и кормилица без молока!»
Довольный своим поступком, он усаживается под лампой, берется за перо. Гм, гм! Надо помнить, что фельетон нужно отправить завтра в типографию. Все в романе меняется вследствие воскресения этого Буф-Тужура. Ну, да сегодня вечером рассказчик в духе. Его каторжник, сброшенный со второй площадки Эйфелевой башни каким-то элегантным негодяем, схватывает на лету железный прут и летит до набережной с ловкостью американской обезьяны. Послезавтра он заколет кинжалом трех полицейских. Надеюсь, что достаточно волнений для господ подписчиков. Вдруг малютка начал пищать. Жан Виньоль, забавляясь своими новыми обязанностями, берет рожок, поит дитя, право, довольно ловко на первый раз, потом качает его и убаюкивает.
Колыбель? Дети? Мало ли говорил о них Виньоль в своих бессмысленных романах! Как глупы кажутся ему теперь все эти неправдоподобные истории о детях, украденных и подмененных другими! Ребенок! Вот он, настоящий ребенок, сирота, дитя нищеты! Что из него выйдет? Бабушка его стара, изнурена трудом и лишениями — она долго не протянет. Тогда это будет один из тех маленьких несчастных, которых воспитывает тысячами общественное призрение и которые чаще всего добром не кончают. Из них-то составляется армия будущих злодеев, будущих настоящих каторжников. Бедный крошка! Что готовит ему жизнь? Жизнь — таинственный роман, который с каждым фельетоном делается непонятнее!
Жан Виньоль грустно задумался. Поэт, каким мечтал он быть в лета юности, еще жив в нем. Он вспоминает, что завтра Рождество, и перед этой колыбелью он думает о младенце на соломе в пещере Вифлеемской. Тот младенец явился в мир, чтобы заповедовать людям любить друг друга, и хотя церкви, в которых проповедуется его учение, уже две тысячи лет стоят незыблемо, зло и нищета все еще существуют на земле. Дитя, покинутое материально и нравственно, дитя, по какому-то общественному фатализму предназначенное злу и пороку, — вот о чем следовало бы писать, и в этой книге излить всю любовь, всю нежность, все негодование, весь гнев своего сердца. Вот роман, который бы должен был написать Жан Виньоль, если… Но о чем он думает? У Жана Виньоля нет таланта, да и никогда не было. Он сам хорошо это знает. И если в эту минуту слезы душат его, то он плачет вместе и о горькой доле этого ребенка, и о своем собственном бессилии.
Вдруг дверь открывается. Бабушка Матье возвращается, совсем запыхавшись. О! Какая она измученная и слабая! Какое жалкое лицо с тысячью морщин, обрамленное черным шерстяным платком.
Тем хуже! Добряк не может противиться желанию, мучающему его уже несколько минут.
— Послушайте, бабушка Матье, в ваше отсутствие я размышлял… Когда была жива мать, я достаточно зарабатывал для двоих… Ну, я беру вас к себе, согласны вы?.. Вы станете заниматься хозяйством, а я помогу вам воспитать малютку.
Бедная женщина вскрикнула и упала на стул, закрыв лицо обеими руками, ребенок спросонок стал тоже стонать. Жан Виньоль вынул его из колыбельки, внимательно посмотрел на него и запечатлел на его мягкой щечке нежный, уже отеческий поцелуй…
Это еще не все. Знаете ли вы, что великодушный поступок Жана Виньоля был для него очень выгоден? Он, без сомнения, угощает свою специальную публику теми же пустяками, однако в его последнем романе «Сирота из Бельвиля» было что-то такое, чего не было в других и над чем гризетки рыдали. Количество экземпляров «Маленького пролетария» вследствие этого увеличилось, и писатель получает теперь четыре су за строчку. Этот роман был даже перепечатан во многих провинциальных изданиях. Недавно, когда Жан Виньоль пришел в кассу общества литераторов получить следуемую ему сумму, ему выпала величайшая радость за всю его литературную деятельность. Самый знаменитый, первый из романистов нашего времени похлопал его по плечу, когда он подходил к кассиру:
— Господин Виньоль, я читал на днях два или три ваших фельетона… и нашел в них премиленькие вещи, очень искренние, прочувствованные, о детях…
Бедняк покраснел до ушей.
— Очень вам благодарен, дорогой наставник, — отвечал он, заикаясь от удовольствия. — Это потому, что, видите ли, теперь… когда я пишу о детях… я пишу с натуры.

© Издательство «Альфарет», 2007-2019. Все права защищены.